elena_n_s (elena_n_s) wrote in namarsh_ru,
elena_n_s
elena_n_s
namarsh_ru

Повесть о новогоднем приключении (вечер 31 декабря, Москва)

...В автобусе было совсем немного людей. В самом дальнем углу сидел тот самый задержанный, что раздраженно прореагировал на мою попытку сфотографировать его снаружи. Он злился на всех : и на журналистов, и на правозащитников, и на ОМОН с милицией, и периодически изрыгал нецензурные проклятия. Отказывался говорить членораздельно. Один раз выкрикнул какое-то бурное приветствие ЦСКА. Должно быть, он изначально был в этот вечер не в духе. Оценил происходящее в нецензурных выражениях, проходя по Тверской мимо Триумфальной. Еще бы: идет человек в мрачном настроении в сторону метро, а дорогу ему перегораживает вот такое... Выругался в адрес какого-то корреспондента — что, мол, меня фотографируешь, — и тут же привлек к себе внимание: схватили, в автобус посадили.
Еще двое задержанных — симпатичная пара, юноша и девушка. Вышли под новый год пройтись по Тверской.
«Нарисуйте и прилежно, и с любовью,
Как с любовью мы проходим по Тверской...»
Но «живописцы» в милицейской форме нынче по-своему по-своему на Тверской «рисуют». Молодые люди остановились понаблюдать происходящее, вспомнили из новостных сообщений, что подобные события здесь периодически случаются — и вскоре сами стали участниками событий.
Я встала у задней двери автобуса — продолжить наблюдение за происходящим, но церберы в форме попросили оттуда отойти (побега моего испугались?..) Ко мне подошла миловидная девушка-милиционер и попыталась провести — не обыск, так сказать, а досмотр, как они выражаются. Вдруг у меня под одеждой динамит? Или в сумке взрывчатка какая-нибудь... После всех терактов нам давно уже не приходит в голову противиться подобным досмотрам.
Пока девушка-милиционер разглядывала содержимое моей сумки, в автобус ввели Надежду Митюшкину, которую я сфотографировала пять минут назад под елкой. Там, под елкой, ее и забрали. При полном отсутствии у нее какого-либо плаката и даже фотоаппарата.
Поскольку наблюдать за происходящим на площади через дверь автобуса мне не дали, я села рядом с Надеждой в середине салона. Через проход от нас сидели два парня, которые узнали об акции из новостных сообщений и пришли посмотреть. Вскоре еще одного человека привели — явно не из активных участников акции.
Дальнейшее пополнение в автобус не поступало. Брать уже, очевидно, было некого.
Две девушки в милицейской форме сидели лицом к нам на первом сидении. Одна сетовала: и зачем вы все сюда пришли, будь моя воля — я бы ни за что никуда не пошла, в такой вечер я бы только дома сидела, и вам плохо, и нам плохо...
И прочие причитания, похожие скорее на ворчание старушки, чем на сетования юной особы.
Ну да, все перепуталось. Юная душой Людмила Алексеева выходит в 82 года на площадь — отстаивать свободу своих сограждан. А сотрудница милиции ворчит в автобусе, проклиная за происходящее — нас, разумеется, а не свое начальство — юная на вид, но дряхлая старушка душою...
Когда поступил приказ везти нас в отделение, девушки-милиционерши сорвались с места и ринулись к выходу. Их коллега в форме попытался им преградить дорогу, но не смог: девушки прорвались и растворились в толпе милиционеров.
«Я что, один, что ли, их повезу?» — запричитал бедолага-лейтенант.
Никто из доблестных вояк 2-го милицейского полка везти нас не хотел. Оно и понятно: с площади всех через час-другой по домам распустят, а в отделении придется сидеть, рапорты писать...
Милиционер выбежал на площадь — вылавливать из милицейской толпы попутчиков. Те, что пониже рангом, вынуждены были подчиниться. И когда их расселось напротив нас человека четыре, автобус тронулся.
Куда везут, нам не говорили, на вопросы с милыми улыбочками отмалчивались или отговаривались чем-то типа «куда надо, туда и везут». Однако как-то сами собой между нами озвучилось: Хамовники. Они ведь переговаривались, да и рации звучат не тихо. И бедный болельщик ЦСКА уже вполне членораздельно рассказывал по мобильнику кому-то, что окажется вскоре, пропади все пропадом, в ОВД «Хамовники».
Набережная за окном, вся в огнях, смотрелась прекрасно. Мы ведь, пешеходы, порой и не видим Москвы, перемещаясь в основном на метро. Да и на машине шумным будним днем по такой набережной, запруженной пробками, невесело ехать. А тут — пустая набережная, яркие огни, здоровый морозец, несколько часов до Нового года... Экскурсия по Москве, одним словом.
Издалека очень красиво смотрелся Новодевичий монастырь, освещенный огнями. Белые стены и белый снег... Я залюбовалась этой красотой. Автобус свернул с набережной и проехал мимо монастыря к Пироговке.
Далее началось бесконечное кружение автобуса по улицам и переулкам района. Сопровождавшие нас стражи порядка не знали, где находится отделение. Начальство, отправляя их сюда, не удосужилось им объяснить, как проехать. Даже адреса они не знали.
Искали очень долго. Периодически останавливались, спрашивали у случайных, очень редких прохожих. Болельщик ЦСКА сначала разговаривал с кем-то по мобильнику, но потом занервничал. Стал проситься в туалет. Менты тоже нервничали, «сейчас-сейчас, потерпи» но как долго будет длиться этот «час», не ведали сами. А прохожих-то уже на улицах почти и нет, спрашивать не у кого! А бедняга-болельщик не унимается: не могу, мол, больше терпеть, отпусти вон за тот ларек, народу ведь на улице никого. И я уже вмешиваюсь: вы, мол, права человека нарушаете, обязаны человека вывести... Таких только речей не хватало и без того изнервничавшимся служивым! Как, мол, я его выведу, отчаивался мент, здесь туалета нет, пусть еще немного потерпит!..
Сколько все это длилось, в точности не скажу, но наконец какие-то прохожие указали доблестным «слугам народа» верный путь — и автобус подъехал к какому-то захудалому о/м. Не сразу еще и вывели — сначала согласовывали что-то с дежурными милиционерами, которым этот автобус с задержанными даром не нужен был под Новый год — а болельщик ЦСКА уже изнемогал. Вывели его первым, наконец. Нас еще какое-то время подержали в автобусе, выводили не всех сразу, и любопытный диалог возник в этот момент между задержанными и задержавшими — о неправомерности их действий, о том, что обязанность их — преступников, а не нас ловить... Метны отшучивались и отговаривались, и тут я спросила:
«Это не из вашего ли полка кто-то недавно насмерть забил человека в районе Выхино?»
Лицо лейтенанта озарила такая выразительная улыбочка с какой-то задорно-озорною хитрецой, что комментариев уже и не требовалось, а на реакцию «пассажиров» автобуса он, не смущаясь, процедил:
«Я, что ли, забивал?..»
Наконец и нас вывели на свежий воздух — и тут же завели в серое, душное помещение, место убогое и весьма неуютное: тусклый коридор, два обезьянника по левую сторону в стене, грязный туалет по правую в углу, ни окошечка, ни скамеечки, запах из туалета... Посреди коридора встал мент, дабы мы держались подальше от входа и окошка дежурного.
Поначалу дискомфорт и не замечался — мы разговаривали, шутили, обменивались контактами. Надежда объясняла молодежи, как вести себя при составлении протоколов и чего при этом нужно опасаться. Я позвонила Андрею Бабушкину и перечислила по фамилиям всех задержанных, кроме болельщика, который назвать себя отказался — и Андрей пообещал немедленно отправить заявление.
Два обезьянника, вмонтированные в стену коридора, располагались так, что сидящие в них видеть друг друга не могли. Несчастные, сидевшие в одиночку в каждом из них, пребывали в полном унынии. Это были два приятеля из Башкирии, задержанные сутки назад за какую-то драку. Очевидно, для усиления психологического давления их держали в разных «отсеках». Находясь совсем рядом, они не могли даже словом обмолвиться. Мы были поражены, узнав, что за целые сутки их ни разу не покормили.
«А мы не обязаны их кормить» — невозмутимо ответил на мой вопрос сотрудник отделения.
«Но разве можно человека сутки держать без пищи?»
«А что он, умрет, что ли, от голода за сутки?»
Надо сказать, что и по другим основаниям в таких условиях содержать людей нельзя: ни койки для сна, ни постельных принадлежностей...
«Вы же не имеете права так долго их здесь держать: или выпускайте, или в СИЗО отправляйте!..»
Менты раздраженно и беспомощно пожимали плечами. Разумеется, они не имели права более трех часов держать этих людей, но очевидно, что это — обычная практика, устоявшаяся, так сказать, в силу рутинной инерции, и никто из ментов в отдельности не в силах здесь ее изменить.
Мы пожалели, что у нас нет с собой еды, и пообещали несчастным, что передадим продукты, как только нас выпустят.
Поскольку мы с Надеждой отказались отдавать паспорта, к нам подошел какой-то дежурный майор и стал паспорта переписывать. В этот момент болельщик ЦСКА в очередной раз смачно выругался, и майор принялся его стыдить: как, мол, не стыдно ругаться, здесь женщины... Мне стало неловко: неужто майор подумает, что это какой-нибудь оппозиционер, а не случайно задержанный — и так и будет теперь представлять себе оппозицию...
Постепенно молодежь увели куда-то на второй этаж, и мы с Надеждой остались в коридоре одни. Очевидно, нас разделили умышленно: чтоб не давали эти правозащитницы молодежи всякие советы.
Мы с интересом наблюдали происходившее на другом конце коридора, у окна дежурного. Оттуда периодически доносились крики:
«Пиши, давай, скорее!»
«А что писать-то?!»
Один милиционер, глядя в окошко дежурного, стал громко материться, оставив нас в недоумении: почему же ему тот же майор замечания не делает? Но майор, очевидно, понимал своего коллегу лучше, чем случайно задержанного болельщика ЦСКА. И действительно, как милиционеру не заматериться, когда разное начальство отдает ему разные распоряжения, скорее всего, исключающие одно другое — и он не знает уже, что делать и на каком языке изъясняться, кроме матерного.
В какой-то момент милицейский пост в коридоре сняли — очевидно, не хватало уже людей писать рапорты и составлять протоколы. Надежда перезванивалась с Михаилом Кригером, а тот напрямую сообщал Колокольцеву, что, вопреки его указаниям, нас до сих пор держат и не выпускают. Один раз Колокольцев попросил к телефону работников отделения — и Надежда передала им через окошко свой мобильник. Второй раз, минут 15 спустя, трубку у нее уже не взяли и раздраженно крикнули: пусть сам звонит, по нашим телефонам! Надежда с улыбкой передала этот ответ Колокольцеву.
Мы стали разглядывать стенды на стене. Нас умилили выписки из некоего приказа МВД от 7.03.98, пестрящего такими вот удивительными фразами: «Постоянно работать над повышением своего уровня духовной культуры...», «Уважать человеческое достоинство граждан, поддерживать и защищать права человека и гражданина...» «Проявлять вежливое, внимательное, тактичное и корректное отношение ко всем гражданам...» и т.д.
Вспомнилось:
Как каменный лес, онемело
стоим мы на том рубеже
где тело почти что не тело,
где слово не то, что не дело,
но даже не слово уже...
(Кстати, я не нашла этого приказа в поисковиках Яндекса, и только при вводе дословных цитат обнаружила вот здесь: http://www.spbustavsud.ru/printdoc?tid=&nd=901857416&prevDoc=901857416.)
Наконец, мне надоело разглядывать всю эту «наглядную агитацию» на стенах, и я обратила внимание на то, что больше часа стою на ногах, отнюдь не здоровых, что в помещении душно, с давлением и сердцем уже неважно... А на всем этаже — ни скамеечки, только два стула у единственного захудалого столика, за которым милиционеры что-то пишут, разложив по столу кучу бумаг. Я им сказала, что у меня болят ноги и я хочу сесть, но молодые и вежливые джентль-менты сделали вид, что не слышат.
Между тем нам выдали какие-то пустые бланки объяснения и попросили заполнить. Но, во-первых — где заполнить? Столик всего один, он весь заложен рапортами, над которыми безнадежно «трудятся» эти двое глухонемых в форме. Нам указали на узенький подоконник у окошка дежурного. Ладно, а чем заполнить? С ручками тоже оказалась напряженка, но вот и ручки в руках, а как заполнить, если тут четко и ясно написано, что бланк должен заполнять сотрудник милиции и в первой графе должны стоять его имя, фамилия, должность...
«Мы вам для скорости даем — быстрее заполните, быстрее выпустим...»
«Да вы же должны хотя бы шапку заполнить и вопросы нам хоть какие-то задать... Что здесь писать после строчки — на заданные вопросы пояснил... На какие вопросы?»
Некоторое время мы стояли у окна дежурки с этими чистыми бланками в руках. Потом я позвонила Кригеру. Он искренне удивился, что меня до сих пор не выпустили. Похоже, к тому моменту из отделения уже отрапортовали Колокольцеву, будто нас выпустили. Кригер передал трубку Алексеевой. Мы поздоровались. Людмила Михайловна пожелала мне доброго Нового года, а следующий новый год пожелала встречать не наблюдателем в милиции. Я ответила, что я здесь не наблюдатель, а задержанная. Она удивилась, почему меня до сих пор не выпустили. Трубку опять взял Кригер. Я сказала ему, что здесь душно и мне уже плохо, а нам даже присесть не дают. Кригер попросил, чтобы я сказала все это Колокольцеву, и передал ему трубку. Я настроилась было описывать Колокольцеву все прелести подведомственного ему о/м, но в это время дежурный майор стал совать мне на подпись готовые уже протоколы. Я Колокольцеву что-то объясняю — а этот бумаги дает и что-то говорит. Слушать двух людей одновременно я и без того не умею, а двух милицейских чинов — и подавно. Майор совал мне тот самый бланк объяснения, который накануне предлагал заполнить по своему усмотрению, и упорно показывал на строчку, где значилось, что с 51-й статьей Конституции я, мол, ознакомлена.
Я извинилась перед Колокольцевым и сказала, что мне дают на подпись документы и, вроде бы, отпускают.
Надо сказать, что я, действительно, чувствовала себя уже неважно и вчитываться в протоколы просто физически не могла. А майор, переворачивая передо мной листы, просил подписаться вот здесь, и еще вот здесь, и вот здесь. Не увидев подвоха, я подписала протоколы и стала ждать Надежду. Меня между тем уже выталкивали из отделения — здесь же душно и плохо, уходите!
Я вышла. Но часах было без пяти десять. Во дворе молодой человек, только что выпущенный, рассказал мне, что поставил было сначала подпись везде, где стояли галочки, но потом заметил фразу: копии протоколов получил. Ему объяснили, что ксерокс сломан, не на чем копии снять. Тогда он зачеркнул свою подпись под этим пунктом и написал: копии не получил.
Тут я вспомнила о копиях протоколов и вернулась в отделение. Охранник с автоматом, сидевший в предбаннике, хотел было меня остановить, но я сказала, что забыла взять копии протоколов. Дежурный майор сначала удивился, увидев меня, а потом вдруг обрадовался и стал просить поставить подпись «еще вот здесь». Пункт протокола типографским шрифтом гласил: претензий и замечаний к сотрудникам милиции не имею. Что ж, неплохо придумано: человек, которого изрядно помурыжили, а теперь отпускают, вряд ли будет внимательно вчитываться во все эти пункты, написанные довольно мелким шрифтом.
Однако я стала листать протоколы и обнаружила свою подпись и под пунктом: копии протоколов мною получены.
«Вы еще здесь допишите, что лично ко мне, Медову, претензий не имеете» - просил майор.
«Ну а вы мне копии протоколов дайте, пожалуйста» - попросила я, продолжая листать протоколы. В графе о причине задержания красовалась многозначительная запись:
«Нарушала порядок проведения».
Майор Медов вернулся и развел руками: ксерокс сломан, в другой раз приходите за протоколами.
Я перечеркнула свою подпись и написала: «протоколы не получила»
«Ну а здесь, вот здесь, вы напишите, что лично ко мне, Медову, претензий не имеете?»
«Ну как же не имею? Держали долго».
«Долго?! Я всего за 20 минут протокол составил, а они вон до сих пор мне рапортов не написали!»
«Ну ладно, я устно вам скажу, что лично к вам претензий не имею...»
Медов обиженно взял протоколы и удалился в дежурку.
Молодые люди несли между тем сумку с продуктами для тех несчастных задержанных в обезьянниках. Уходить никто не спешил, все стояли во дворе, дожидаясь последних задержанных. Даже болельщик ЦСКА всех дождался, шел к метро вместе с нами, рассказал по дороге какой-то анекдот и дал совет, как от ментов всякие мелочи и деньги прятать, когда задерживают всерьез.
«Дырки в карманах нужно иметь! Под подкладкой ни за что не найдут».
Добравшись с двумя пересадками до своей окраинной станции, я обнаружила, что все магазины и киоски закрыты. Однако автобус еще ходил. Ни на одной остановке не работал ни один киоск, однако повезло: на моей остановке магазин еще был открыт. Я купила обещанную газировку детям и поздравила с новым годом продавщиц, запиравших вслед за мной (последним покупателем) дверь.
Домой я пришла за 20 минут до нового года.
Настроение было радостное — и у меня, и у моих домашних. В отличие от ментов, оставшихся сочинять свои рапорты в отделениях.

В заключение моего повествования хочу сказать несколько слов нашей Снегурочке: дорогая Людмила Михайловна, спасибо! Вы единственная из всей «старой гвардии» решились выйти в этот вечер на площадь, когда Ваши друзья и родные спокойно сидели в гостях или по домам, создавая предновогодний уют. И благодаря Вам столько людей — и несогласных, и согласных, и не случайно, и случайно задержанных — встретили Новый год дома.
Спасибо Вам, дорогая!

Предыдущая запись на тему: http://elena-n-s.livejournal.com/27303.html
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments